Стол № 16

Глава первая.
Кирилл Ефремов надеялся, что когда диетолог увидит его безразмерную омерзительную тушу, он сразу пропишет ему какой-нибудь стол № 8 и отпустит. Но всё сразу пошло не так. Когда Кирилл, тяжело дыша, хрипя и свистя после одного лестничного пролета, опустился на стул, диетолог спросил:
— На что жалуетесь?
Кирилл начал мять потные ладони. Ему стало неловко. Он и так настрадался: толстяк появляется в больничном коридоре, проходит сквозь ряды праздных глаз, переваливаясь как громадное насекомое, и наконец заходит в дверь с табличкой «Диетолог» — это ли не комично?
— Поднабрал я маленько, — он натужно рассмеялся и приподнял свое пузо.
Диетолог попросил раздеться по пояс. Кирилл порадовался, что сегодня утром надел рубашку. Кирилл, стягивающий со своего потного тела футболку, был зрелищем не из приятных.
Диетолог взял портной метр и подошел к нему.
— Не старайтесь, не хватит, — снова закряхтел Кирилл.
Но врач обхватил его, записал измерение и взял стетоскоп. Кирилл почувствовал на спине несколько холодных пятен. Его попросили одеться и присесть. Глядя в компьютер, диетолог начал допрос. Как завтракаете, как обедаете, как ужинаете, сколько раз в день принимаете пищу? Сколько часов в день гуляете? Занимаетесь спортом? Чем больше вопросов задавал диетолог, тем больше Кирилл осознавал причины своего ожирения, если его так можно было назвать. Оказывается, быть жирным не значит иметь огромное дряблое брюхо и одышку, быть жирным — это образ жизни. Кириллу приятно было отвечать на вопросы. Сейчас, в кабинете диетолога его тугие складки на животе были предметом профессионального интереса, их можно было не стыдиться, а вспомнить о них всё самое важное и точное, рассказать о них подробно, без стыда.
— Прежде, чем мы начнем лечение, сходите к психологу. Вот направление.
— Зачем? — спросил Кирилл, пробегая взглядом бумажку.
— Лишний вес зачастую имеет психологическую природу. Пивное брюшко можно согнать в спортзале, но у вас случай посложнее.
— Обижаете, доктор, —  Кирилл похлопал себя по пузу. — Здесь плещется всё пиво мира.
Диетолог взглянул на него поверх очков.
— Тем хуже. Мне нужно заключение психолога. Тогда начнем работать. Третий этаж, 303 комната.
Кирилл стукнул в дверь и заглянул в кабинет.
— Здравствуйте, — он начал протискиваться, — я по направлению от диетолога.
— Присаживайтесь, — промычал психолог, но взглянув на Кирилла, подскочил.
— Господи, ну и туша! Осторожнее, не уроните вешалку, — волновался он, пока Кирилл пробирался к стулу. — Не сломайте стул, ради бога, садитесь медленнее, медленнее! Боже, как смердит от вас!
Психолог бросился распахивать окна, те с трудом поддавались и натужно скрипели, при этом сам он фукал и отфыркивался носом.
— Жара нынче, — посмеивался Кирилл, наблюдая за ним.
— Что вам нужно?
— Направленьице вот.
— Давайте его сюда, — сморщившись от омерзения, он схватил бумажку. — И что вы хотите?
— Нужно ваше заключение.
— Моё заключение? Хорошо, вот заключение… — он начал сердито записывать. —  Готово! Нате!
На направлении красными чернилами было написано: «Отправить на бойню!».
— Ну уж нет, — сказал Кирилл. — У моей полноты психосоматическая природа, понимаете?
— Да какая тут психосоматика! Где вы слов таких понабрались?
— Доктор, я несчастен, — Кирилл приложил пухлую руку к груди. — Меня не любят женщины, у меня нет друзей.
— Да вы в зеркало-то видали себя? Полюбуйтесь!
Он сунул ему небольшое зеркало, и пока Кирилл рассматривал свои толстые губы, расплывшийся нос и маленькие глазки, психолог сокрушался:
— Конечно, у вас нет друзей, нет женщин. Вы же настоящая свинья, батюшка, миленький.
— Да, растолстел маленько, — согласился Кирилл, так и эдак поворачивая зеркальце. — Меня даже прозвали «гора белой плоти».
— Как вы омерзительны! — скривился психолог. — Вы сами-то себе нравитесь?
— «Превосходство белой расы», вот как меня еще называли, — сказал Кирилл и отдал зеркальце. — Конечно, я себе не нравлюсь. Иначе я бы не пришел. Я просто хочу быть счастливы. Как все.
— Голубчик, вы никогда не будете счастливы. Вы потерянный, конченый человек. Вы, словно огромный омерзительный червь, извиваетесь в складках и кольцах своего жира, заворачиваетесь в него всё плотнее и упиваетесь своей мерзостью. Я ни в силах вам помочь, поймите.
Кирилл вдруг рассердился.
— Доктор, последите за языком! Вы многовато себе позволяете. Я немножко поднабрал, это правда, но вы на себя поглядите — тощий старый жид, а ломается будто прелестная барышня! Тоже мне!
— Ничтожество, — зашипел психолог, но Кирилл перебил его:
— Я хочу похудеть, вот и всё. Разве я виноват, что у полноты моей психосоматическая природа?
— Хорошо, ваша взяла. Вас любила мать?
— Дайте подумать. — Кирилл задумался, приглаживая слипшиеся от пота волосы, и помотал головой. — Нет.
— Отец бил?
— Бывало, да, бывало.
— Ваши проблемы из детства. Всё. — Он протянул назад ему направление. — Больше ничем не могу помочь, я не психоаналитик, гештальты не закрываю. Подите прочь.
Кирилл грозно поднялся и оперся руками на стол. Психолог попятился.
— Я не уйду, пока вы не напишете заключение.
— Господи милостивый… — Психолог, сторонясь Кирилла, вышел из-за стола. Тот наблюдал за ним своими поросячьими глазками. — Будет вам заключение. Но я человек ответственный, работаю без халтуры. Нам придется провести исследование, психологический тест, и тогда уже я выдам вам заключение. Договорились?
— Договорились. Спасибо вам, доктор!
Он дружелюбно протянул ему обе руки, но тот брезгливо отмахнулся и открыл подсобную дверь.
— Пожалуйте в лабораторию.
— Доктор, спасибо вам, спасибо… — говорил он, входя в темное помещение, и вдруг психолог втолкнул его в комнату и захлопнул дверь. Кирилла поглотила тьма.
Глава вторая.
Кирилл ждал, пока глаза привыкнут к темноте, но та не рассеивалась, а как будто сгущалась; и если вначале еще оставались цветные отпечатки света, которые следовали за движением его зрачков, то скоро и они пропали. Он будто ослеп и оглох: в помещении стояла абсолютная тишина. Он поднес руку к лицу, но не сумел ее разглядеть: он слышал колебания воздуха, слышал, как трутся пальцы о ладонь, но перед глазами была тьма. Тишина давила на перепонки, глаза почти лопались от темноты, но скоро он привык и к тому, и к другому. Он успокоился, привалился к стене и вытянул ноги. Ему стало уютно.
— Как тебя зовут? — вдруг услышал он. Голос был совсем недалеко.
— Кирилл. А тебя?
— Володя.
Кирилл почему-то рассмеялся.
— Ну и имечко.
— Так вот меня прозвали.
— И давно ты тут?
— Не знаю… Здесь трудно считать часы и дни. Думаю, довольно давно.
— Выключатель тут есть? Или свечи?
— Нет. Я обследовал всю комнату. — В темноте его голос заполнял всё помещение, и казалось, звучит в самой голове. — На потолке висит лампочка, да и всё. Сама комната небольшая, примерно два на три метра. Стены голые, без обоев, рядом с тобой дверь. На левой стене унитаз и раковина. Вода есть. К правой стене приставлен стол. Он, кажется, привинчен к полу, я не сумел его сдвинуть. Над столом есть что-то вроде небольшой прямоугольной дверцы. Судя по всему, она открывается наружу. Я побоялся ее выломать. Собственно, вот и всё.
— Ясно.
Они помолчали. Кирилл теперь слышал, как другой человек шевелиться и шуршит одеждой.
— А ты как здесь оказался? — спросил Володя.
— Да, так… — Кирилл отмахнулся, но понял вдруг, что собеседник этого не видит. — Решил поучаствовать в психологическом исследовании.
— Понятно. И скоро оно начнется?
— Не знаю. Меня просто завели сюда и всё.
— Бедняга.
Кирилл почувствовал расположение к Володе. Он спросил:
— Как ты выглядишь?
Его собеседник тихонько хмыкнул.
— Я худой, — начал он, — среднего роста. Лет мне 34. Голову брею налысо, чтобы не было видно залысины. Сейчас уж не знаю, — Кирилл услышал шорох ладони об голову, — может, оброс.
— Можешь не стесняться, — ободрил его Кирилл. — А какое у тебя лицо?
— Женщинам не нравится. — Он подумал и усмехнулся. — Когда лицо не нравится, начинают хвалить отдельные черты. Мне, например, говорят, что у меня красивые глаза холодного, стального цвета. И губы вроде ничего. То ли пухлые, то ли сам рисунок красивый. А так всё самое обычное. Это в книжках любят описывать лица, такие-то скулы, такой-то подбородок. А я не могу вообразить, и всё. Когда снимают кино по книжке, многие ругаются, мол, Вронский же брюнет, а тут он кудрявый крашеный блондин. А мне всё равно.
— То же самое, — со вздохом согласился Кирилл.
— Я замечаю только выдающиеся черты лица. Заячью губу или начисто скошенный подбородок. А так… Вот, уши у меня оттопыренные!
— Наверно, смешно смотрится на бритой-то голове, а?
— Наверно, смешно. Руки у меня обычные. Раньше любил играть на гитаре, и подушечки пальцев были грубыми и жесткими. Но как забросил — мозоли начали слезать, да я и обгрыз их. Теперь снова мягкие, — Кирилл услышал, как он трет пальцами. — Ну, наверно всё. Надеюсь, тебя не интересуют все подробности?
— Я не из этих, не беспокойся, — ответил Кирилл самодовольно.
— Слава богу. Я, признаться, беспокоился чутка. Ну, а как ты выглядишь? Голос у тебя высокий и какой-то сдавленный, но никак не могу понять, отчего.
— Я красавец, — равнодушно ответил Кирилл. — Высокий, мускулистый, широкоплечий. Даже в спортзал не хожу — такая уж порода. Волосы короткие, небольшая щетина. Те самые подробности в полном порядке, даже слишком. От девочек отбоя нет.
— Везет тебе.
— Да, брат, везет. А может и нет. Знаешь, тяжело так жить. Они же все одинаковые, женщины: глупые, алчные. С ними не о чем говорить, нечем заняться — ну, кроме сам знаешь чего. Всегда-то она вопрошает: куда мы сегодня пойдем? как проведем вечер? Безвольные…
— Это от воспитания, — быстро заговорил Володя. — Девочек воспитывают как…
— Может, и от воспитания, — перебил его Кирилл. — А может и от глупости. Да какая мне разница? Я люблю женщин страстных. Знаешь, бывают такие женщины, что сразу видно: рождена для любви. Бедра широкие, грудь высокая, пухлая, шейка нежная, а в лице бес… Вот таких я люблю. Пусть она не знает, какой ресторан выбрать, зато она хозяйка в постели. А я позволяю им хозяйничать со мной как угодно. Они обожают мое тело, играют с ним и так и эдак, изучают его, как неизведанную планету, никак не могут насытиться. Женщина рождена для услаждения мужчины, это уж точно.
Володя промычал что-то в ответ.
— Что ты там мычишь?
— Да так… Не согласен с тобой.
— И в чем же?
— Женщина — тоже человек. Иной раз гораздо лучше мужчины.
— Ты просто мало знал женщин, мой друг, — засмеялся Кирилл.
— Может быть… Знаешь, они не виноваты. С самого рождения в них вытравливают способность думать, а из чувства поощряют лишь похоть и корысть… Вот ты говоришь, что они не знают, чего хотят. А как они могут знать, когда с раннего детства их приучают мыслить противоречиво? Говорят: ты выбирай жениха получше, побогаче, понадежнее, с перспективами. Приучают относиться к мужчинам, как к покупателям, а к себе, как к товару. А после внушают, что надо служить мужчине, быть верной, доброй, любить его… И вот она: продалась какой-то абстрактной надежности, достатку, блестящему будущему, а ведь перед ней сидит живой человек, которого она даже не знает! И она ломает его, думает, что можно кое-что подправить, и тогда она его полюбит. И самое страшное, что женщины начинают свято верить, что таков порядок, что так правильно, и передают этот пагубный вздор дальше, своим дочерям, как мудрость и знание жизни…
— Да, братец. Мы называли это не-до-трах! Ха-ха-ха!
Володя промолчал.
— Ладно, не обижайся. Каждому свое. Надо бы мне отлить, братец. Где, говоришь, унитаз?
— По правую руку от тебя.
Кирилл наощупь пополз вдоль стенки. Нащупав ободок унитаза, он расстегнул брюки и  пустил тугую, самодовольную струю прямо в воду, с наслаждением слушал долгое, звонкое журчание. Наконец, он стряхнул последние капли, шумно застегнул молнию и вернулся на прежнее место.
— Теперь бы и пожрать не грех.
— Нечего, — ответил Володя.
— А когда нам дадут поесть?
— Не знаю. Я не ел еще ни разу.
— Ни разу? — Кирилл обмер. — Сколько же ты тут сидишь без еды?
— Я же говорил, не знаю. Полагаю, неделю и чуть больше.
— Эдак и копыта отбросить недолго.
— У нас есть вода. На воде можно продержаться месяц.
— Дудки, братец! Я голодным сидеть не собираюсь!
Володя усмехнулся.
— Коли они решат, будешь сидеть голодным, сколько потребуется.
Кирилл сцепил руки и начал перебирать большими пальцами.
— Слушай, а у тебя ничего не припрятано?
— Конечно, нет. А было бы — давно съел.
— Так может, ты плохо комнату обыскал?
— Здесь ничего нет. Не веришь — обыщи сам.
— Да нет, я верю, верю, — беспокойно ответил он.
— Во сколько тебя запустили?
— Во сколько? Часов в пять, думаю. В шесть.
— Значит сейчас уже почти ночь… Я и чувствую, меня в сон клонит.
— Да нет, мне совсем не хочется. Думаешь, уже ночь?
— Не ночь, часов десять. Ладно, я прилягу.
— Давай, — ответил Кирилл. — А может, не будешь? Поищем что-нибудь съестного-то. А то скоро жрать захочется. Надо ж заточить-то перед сном, верно?
— Мне не надо, — Володя прилег. — Ты, главное, не говори о еде. Я уже привык о ней не думать, и почти не голодаю. Как же я, наверно, похудел!..
Володя затих. Кирилл долго еще беспокойно сидел, шелестел пальцами, бормотал что-то и успокаивал себя вполголоса. Скоро он забылся тревожным сном.
Глава третья.
Они проснулись от яркой вспышки. В комнате включили свет.
— Хо! Да будет свет! — Кирилл потянулся. — Ты как?
Володя лежал на полу, закрыв лицо руками.
— Ничего. Глазам надо привыкнуть.
Кирилл подергал ручку двери.
— Алё! Эй! — крикнул он.
— Да не кричи ты, — сказал Володя. Он уже убрал руки и щурился на Кирилла. — Не такой-то уж ты красавец.
— Девочки довольны, это главное. Слушай, может, нас выпустят?
— Может, выпустят. Надо подождать.
Кирилл постучал в дверь и приложился ухом. Затем снова постучал и снова прислушался.
— Ну что? — спросил Володя.
— Ничего. Тишина.
Вдруг послышался какой-то щелчок. Дверца в стене лязгнула и открылась, появилась рука, держащая блюдо с куском мяса. Рука поставила тарелку на стол и исчезла. Щелкнул замок.
— Ну наконец-то! — воскликнул Кирилл и решительным шагом направился к тарелке.
— Подожди!
— Чего? — спросил Кирилл. Он уже схватил тарелку, пальцы его непрестанно шевелились, будто им не терпелось схватить мясо и запихнуть в жадный рот.
— Не торопись, съесть успеешь. Давай сначала убедимся, что оно не отравлено и не протухло.
Кирилл понюхал кусок.
— Ничем таким не пахнет.
— Яд никогда не пахнет.
— Откуда тебе знать?
— Пахнет только тухлятина. Подумай сам: нас заперли здесь и не выпускают, меня морили голодом черт знает сколько, а как только ты появился — сразу дали еды.
— Ну и что ж, теперь мне с голоду подохнуть?
— Нет же, говорю! Просто давай прикинем, подумаем. Это всё непроста. Кусок довольно маленький. Если б они хотели нас накормить, принесли бы две порции, или одну большую. А тут — мелкий кусочек мяса без запаха на двоих. Зачем? Чтобы мы его съели и всё? Нет, приятель, они задумали нас отравить.
— Кого из нас? — Кирилл поставил тарелку на стол, но внимательно следил за ней, готовый схватить в любую секунду и отправить в рот.
— Это и надо понять.
— Так может нам это… кинуть жребий? Камень-ножницы-бумага? Кто проиграет, тот попробует маленький кусочек. Мы посмотрим, что с ним случиться.
— Хорошо, положим так, — рассудил Володя. — Но посмотрим с другой стороны: допустим, ты попробуешь…
— Что я-то?
— Хорошо, я, я попробую. Допустим, я умру. Значит, еда отравлена. Разве ты станешь есть отравленную еду?
— Нет…
— Далее: если я съем и останусь жив, значит, мясо это порядочное, есть можно. Тогда кому же она достанется? — Он встал и начал прохаживаться по комнате с восхищенным видом. — Коварны! Либо они отравят нас обоих, либо заморят голодом, либо заставят нас убить друг друга за еду.
— Мы можем разделить ее, — неуверенно сказал Кирилл.
— Ха! Откуда ты знаешь, когда нас выпустят? Может, еды здесь как раз столько, чтобы хватило на срок заключения.
— Тоже верно, — ответил Кирилл, грустно глядя на мясо. — Но мы совсем разного телосложения! Ты вон худой, как щепка. Тебе уж конечно хватит надолго. Да и потом, ты сам сказал, что ты не чувствуешь голода, а значит, сможешь растянуть надолго. А я же голоден, черт возьми, да и брюхо у меня смотри какое! Мне хватит ненадолго.
— Да разве это брюхо?
— Конечно, брюхо! Глянь сам!
Кирилл расстегнул рубашку и потряс своим жирным, дряблым животом.
— И правда, настоящее брюхо. С другой стороны, тебе подкожного жиру хватит надолго! Твой организм неспроста запасает жир: он боится голода. Он запасливый, понимаешь? Умный. А мой же наоборот — весь жир сгоняет. Он никак не думал попасть в такое положение.
— Тоже верно… — согласился Кирилл. Он переминался с ноги на ногу, лицо его жалобно сморщилось, он глядел то на мясо, то на Володю. — И что же нам делать?
— Я не знаю… О нет.
— Что такое?
— В животе забурлило.
— Не ешь! — испугался Кирилл.
— Не буду. Да присядь уже! Не съем я твоё мясо.
Кирилл отошел на прежнее место и присел. Одно его успокаивало — тарелка стояла на ближнем в нему конце стола, и если что, он добежит первым. Он вдруг с жаром заговорил:
— Смотри: если там яд — мы оба обречены; если яда там нет — мы можем есть. Верно? Верно. Однако, — он сделал паузу, — мы не знаем, надолго ли мы здесь! Не знаем даже, в каком соотношении поделить еду. Значит, главный вопрос: когда нас выпустят?
— Браво! — Володя захлопал в ладоши. — Мне бы такой строгий ум, как у тебя! Ты, случайно, не учился на юриста?
Кирилл был очень польщен. Хотя он учился на сварщика, а работал теперь продавцом стиральных машин, ему показалось неразумным разубеждать Володю в своих способностях. Это давало ему некоторое преимущество. Володя только прикидывается дурачком. «Видно, что парень смышленый», думал Кирилл. «Пусть уж лучше думает, что у меня острый ум, и я юрист. Незачем давать ему лишний козырь. Ведь я-то не знаю, кто он». Кирилл ответил:
— Что-то вроде того.
— Сразу видно. Хорошо, что ты отделил мух от котлет. А то я уж было подумал, что ты хочешь всё сожрать в одиночку.
Кирилл смущенно отмахнулся.
— Знаешь, — продолжил Володя, — мне кажется, это добрый знак. Может, они подумали, что раз уж нас двое — а один из нас голодает больше недели — пора начать нас кормить. Мне много еды не потребуется, я буду отдавать тебе большую часть порции, раз уж ты настолько безобразно жирный.
— Уж чего не отнять, того не отнять, — Кирилл хлопнул себя по голому животу, и по всему телу пошла рябь.
— Давай так: мы подождем еще несколько часов, — в крайнем случае, день, — и посмотрим, дадут ли нам еще еды. Если да, так всё хорошо. Если нет — кинем жребий, как условились.
— А что же сейчас? — Кирилл затравленно смотрел на мясо. — Вдруг стухнет?
— Не стухнет. За несколько часов уж точно. Всё, давай на боковую. Знаешь, как говорят? Поспал — значит пообедал.
Он улегся на пол. Неожиданно погас свет. Володя тихонько рассмеялся.
— Старайся не думать о еде.
Глава четвертая.
Кирилл задержал дыхание и медленно поднялся. Он шаркнул первым шажком и замер. Попытался сделать еще шаг, но шорох его ступней в темноте звучал слишком громко и явно. Он  опустился и медленно, словно черепаха, пополз на четвереньках. Добрые пять минут он полз к столу, дыхание его дрожало, он облизывал свои потные губы и неумолимо приближался к тарелке с мясом.
Наконец он нащупал холодный металл стола. Он встал на колени, пальцы его поползли к тарелке. Он почувствовал фарфор, взял тарелку надежно, поудобнее и только собрался неслышно поднять ее, как вдруг включился свет.
Над ним стоял Володя. В руке у него был собачий поводок.
— А, Володя, как хорошо, что ты уже проснулся, — он сглотнул. — Не пришлось тебя будить. Пора кушать, Володь. А ты что, подумал, что я без тебя всё съем? Нет, — он потряс головой, и жирный подбородок его тоже затрясся, словно студень. — Я бы тебя разбудил. Я бы тебе покушать принес. Да разве б я тебя обманул, братец? Вот, смотри, всё честно, — он взял кусок мяса и начал разламывать его напополам. — Всё честно, Володь, ты погляди…
Володя размахнулся и хлестнул его пряжкой по жирным складкам. Кирилл взвизгнул и уронил мясо на пол.
— Братец, миленький, да я же не хотел…
— Знаешь, кто ворует со стола? Собака.
Он снова хлестнул. Кирилл вскрикнул и начал отползать, бормоча:
— Ну будьте ж вы людьми… Все ж мы люди…
Володя начал наступать, осыпая извивающегося Кирюшу ударами.
— Кто вы? К кому ты обращаешься? Я здесь один! — приговаривал он.  — На место! Место!
Кирилл отполз на свое место, скуля и потирая бока, руки и ноги.
— Лежать!
Кирилл лег.
— Значит, будем по-собачьи, — сказал Володя и ушел в свой угол.
Кирюша пролежал всю ночь без движения, боясь пошевелиться — только неслышно потирал места ударов. Проснувшись, он обнаружил, что ночью обмочился. Он попытался прикрыть лужу своим огромным жирным телом, но поза вышла слишком вальяжная. Он страшно испугался и не знал, что лучше: нагло распластаться по полу или обнаружить лужу. Вскоре он решил, что лужа рано или поздно вскроется, так что лучше сразу начать вести себя примерно.
Когда Володя заметил уже темное, высохшее пятно, он, ясно дело, разругался, схватил Кирюшу за волосы и начал тыкать мордой в лужу.
— Для чего здесь туалет? Грязная псина!
На третий день Кирилл жалобно и робко попросил у Володи поесть, но тот ответил, что собака — ненасытное животное.
— Сколько не дай — всё сожрет, — сказал он. — Будешь есть, когда разрешу.
На другой день он подошел к нему и сказал:
— Сидеть.
Кирюша усадил свое тело спиной к стене.
— Сидеть! — грозно повторил Володя и хлестнул поводком.
Кирюша сел по-собачьи.
— Молодец. Лежать. Молодец! — воскликнул он и похлопал Кирилла по щеке. — Теперь служить!
Кирилл сложил перед собой лапки.
— Ай, какой молодец! Ах, ты мой славный! — Он погладил его по голове. Кирюше стало приятно. — Хочешь есть?
Кирилл кивнул. Володя улыбнулся и встал. Мясо валялось на том самом месте, где три дня назад уронил его Кирилл. Оно было всё в пыли, в грязи, и уже пованивало. Володя ногой подвинул его к Кирюше.
— Можно, — и Кирилл мгновенно заглотил мясо. — Всё, место.
На другой день зашел диетолог.
— Извините, у нас неубрано… — засуетился Володя. — Прошу, садитесь.
— Я ненадолго, только проверить пациента — ответил диетолог. Кирюша напряженно замер.  — Попросите его… ну… — и он поднял ладонь.
— Встать, — сказал Володя.
Кирилл встал. Диетолог обхватил Кирюше талию и, сняв измерение, неудовлетворенно покачал головой.
— Еще работать и работать… Уж вы постарайтесь, батенька, — обратился он к Володе. — Он следует предписаниям?
— Следует, господин диетолог. Но уж больно трудный пациент.
— Уж вы постарайтесь, хорошо? — приложил он руку к груди. — Я зайду через недельку.
Он пожал Володе руку и ушел.
— Ну что, Кирюша, будем стараться еще сильнее, — задумчиво сказал Володя.
Со временем Кирилл научился сидеть, лежать, стоять, служить, «умирать» и перекатываться. «Апорт» давался ему тяжело, но на десятый день диеты он уже резво скакал через стул. Диетолог принес весы и на сей раз оказался удовлетворен: с первой их встречи Кирюша сбросил сорок килограмм, и весил теперь сто семь.
Тренировки пошли Кириллу на пользу. С каждым днем жизнь становилась все легче и приятнее, и если бы не постоянный голод, он был бы даже счастлив. Володю он полюбил и старался теперь заслужить его одобрение, и тот однажды даже извинился за то, что был вначале столь суров.
— Пойми, — говорил он, гладя Кирилла по голове, — приходится быть строгим. Ну разве ты бы слушался, если бы я был мягок?
Кирюша завилял задом, преданно глядя ему в глаза.
Володя кормил его раз в три дня. Теперь он просил для Кирюши куски пожирнее, давал ему погрызть косточки, а иной раз, когда обедал сам, бросал ему объедки под стол (о чем, впрочем, потом пожалел: Кирюша привык садится рядом с Володей и трогательно смотреть в глаза, когда тот трапезничал). Он сам ощупывал его бока, сжимал складки на животе, и если оставался недоволен, мог лишить Кирилла еды на целую неделю; если же он видел прогресс, то хвалил его и немножко подкармливал.
В очередное свое посещение диетолог сказал, что теперь вес Кирилла — 75 килограммов — соответствует его росту и телосложению, остался крайне доволен и обещал во вторник привести психолога на заключительный осмотр.
В понедельник вечером (а им повесили теперь календарь, дали весы, Володя вел дневник похудания) Володя уселся на стул и подозвал Кирилла.
— Милый мой, завтра ответственный день. От тебя зависит не только твоя репутация, но и моя.
Они несколько раз проверили все команды, и Кирюша выполнял всё безупречно, и только сальто получалось через раз. Володя заставлял его прыгать снова и снова, пока Кирюша не свалился без сил.
— Ладно, дружок, отдыхай. Будем надеяться, что завтра нас этого не спросят.
Они разошлись по углам. Кирилл расстроился. Он видел, что Володя огорчен, и огорчен из-за него. Меньше всего на свете ему хотелось посрамить Володю, и перед сном поклялся показать завтра такое сальто, что психолог с диетологом захлопают от восхищения.
Глава пятая.
Проснулся Кирилл от какого-то восхитительного запаха. Он открыл глаза и увидел, что перед ним стоит мясное жаркое: горячее, дымящееся и ароматное. Володи в комнате не было.
Кирилл осторожно присел, не сводя глаз с блюда. Запах сводил с ума, слюна заполнила рот и капала на пол, но он не смел притронуться к еде без Володиного разрешения. Вероятно, это Володин кушанье, но где же он сам?
Кирилл начал поскуливать и слоняться по комнате. Вдруг, услышав за дверью какой-то шорох, он бросился к ней, начал стучать кулаками и скрести ногтями. Но там всё замерло, не раздавалось ни звука. Кирилл долго просидел перед дверью, а затем, поскуливая, подвывая, и тяжело дыша, снова начал бродить по комнате и даже потыкался в железную стенную дверцу. Шли минуты, часы, а Володи всё не было. Жаркое давно остыло. Кирилл лег посреди комнаты и заплакал. Изо рта его вырвался вой. Он пролежал так всю ночь.
Кирилл встрепенулся: за дверью снова был шорох. На сей раз он не умолкал, и вот уже в замке поворачивается ключ. Дверь открылась. Вошел психолог, потом диетолог, а за ними появился и Володя!
Кирилл бросился к нему, рыдая от счастья, обнял его, целовал в щеки и в губы, плакал, смеялся и снова плакал.
— Тихо, тихо, малыш, — Володя похлопывал его по спине. У него самого катились слезы. — Я здесь, я с тобой.
— Я вижу, вы подружились, — улыбался психолог.
— Да как уж тут не подружиться, — отвечал Володя, вытирая глаза.
— Давайте же скорее покончим с формальностями и разойдемся.
Он повернулся к диетологу.
— Прошу вас.
Диетолог попросил Кирилла встать на весы.
— 73 килограмма. Это даже чуть меньше, чем следует при его телосложении, но в нашем случае, это даже хорошо. Будет, куда расти, — улыбнулся он.
— Прекрасно, — хитро улыбался психолог. — Ну, теперь самое главное. Владимир, прошу вас.
Володя с Кириллом посмотрели друг другу в глаза.
— Сидеть.
Кирилл сел на корточки и поставил руки наземь.
— Лежать.
Кирилл вытянулся на полу.
— На спину.
Кирилл перевернулся и скрестил руки на груди, как покойник.
— Поворот.
Кирилл перекатился два раза.
— В другую сторону.
Кирилл сделал четыре оборота назад.
— Служить.
Кирилл сел и сложил ручки.
— Голос.
— Гав, гав, гав!
Володя вздохнул.
— Сальто.
Кирилл привстал и начал покачиваться на ногах, шумно выдыхая и готовясь к прыжку. Все мышцы напряглись и напружинились. Он толкнулся и взмыл. Комната стремительно обернулась перед его глазами. Он приземлился на ноги. Его пошатнуло, он завис на пятках, но тут же вернулся в исходную стойку.
— Браво! — захлопали психолог. — Фантастика! Восхитительно!
Диетолог приобнял Володю и пожал ему руку.
— Коллега, поздравляю, — улыбался он.
— Спасибо, спасибо. Господа, вы понимаете, что у меня бы ничего не вышло, если бы не его старание, не его прилежание и усердие. —  Снова плача, посмотрел на Кирилла. Тот был совершенно счастлив, глаза его сияли. — Это наша общая заслуга. И моя, и ваша и, в первую очередь, его.
— Коллега, ваше мнение? — спросил психолог у диетолога.
— Пациент совершенно здоров.
— Я тоже так полагаю. Осталась пустая формальность. Он знает все команды?
— Все, — горячо ответил Володя. — Все до единой.
— Вы уверены?
— Клянусь своей жизнью. Да что там клясться — проверьте сами!
— Если изволите…
Психолог присел на корточки перед Кириллом и потрепал его за ухом.
— Кирилл, — он показал пальцем на Володю. — Фас!
— Доктор, что вы, зачем вы… — забормотал Володя, отступая. — Кирюша, милый мой, не надо, не слушай их…
Кирилл медленно встал и начал приближаться к Володе. Он был весь бледен, лицо его скривилось, губы сжались, а из глаз лились слезы. Володя забился в угол и с невыразимым ужасом глядел на Кирилла. Тот протянул руки. Володя начал отбиваться, кричать, умолять, но Кирилл уже сомкнул свои крепкие, сухие пальцы на шее и начал душить его.
— Предатель… Псина… — хрипел Володя, лупя его по бокам и брыкаясь ногами. — Фу… Не смей…
Когда Володя затих, Кирилл горько разрыдался. Диетолог молча взял Володю за ноги и выволок из комнаты. Психолог подобрал Володин поводок, присел рядом с Кириллом и положил ему руку на плечо.
— Коллега, — Он протянул ему поводок, — возьмите. Вы знаете, что делать.
Кирилл кивнул.
— Удачи.
Психолог хлопнул его плечу и вышел. Щелкнул замок. Кирилл подошел к стене, около которой спал Володя, и присел возле нее.
Погас свет.

Человек искусства

Как-то раз в апреле в обычной московской квартире в обычной московской семье за ужином Степан Иванович спросил у сына:
— Ну что?
А сын его Володя ответил:
— Ничего.
— Ну, значит решили, — сказал Степан Иванович.
У Володи внутри скрутило от неприязни, и весь оставшийся ужин он не смотрел на отца.
Дело в том, что через месяц Володя заканчивал школу и надо было куда-то поступить. У отца сестра служила замдеканом в институте стали и сплавов, и казалось совершенно очевидным приспособить сынишку под ее теплое крыло. Но Володя не любил сталь, не любил  ее сплавов, и не любил сестру отца. Ему не нравилось, как родители распоряжаются его судьбой, обсуждают его поступление и учебу как дело решенное.
— Пап, — Володя отложил вилку, — я не хочу в станкин.
— Ничего, — сказал Степан Иванович с набитым ртом. — Сперва получи диплом, а потом уже хоти, не хоти сколько влезет.
Володя вскочил, убежал в свою комнату и бросился на кровать. «Подлецы! — кипел Володя. — Как низко, как омерзительно, когда родители пользуются своей нечестной властью, делают из меня какой-то проект, попрекают куском хлеба!»
Он вдруг обозлился.
«Ну, ничего. Если он думает, что этот вшивый станкин — предел мечтаний, я покажу ему, о чем люди мечтают и чего хотят!»
— Пора применить свои таланты! — воскликнул он и испуганно оглянулся.
Что таланты есть, Володя не сомневался. Он умел петь, играть на гитаре, рисовать, и даже сочинил пьесу, которую школьный учитель вежливо отказался ставить. Володя верил, даже знал, что рожден быть человеком искусства. Это казалось очевидным. «В станкине пусть учится бездарь. Я буду творить!»
Прошла неделя сомнений и раздумий. И вот Володя, набравшись храбрости, заходит в кухню. Все отужинали, мама в душе, Степан Иванович со своими неизменными усами и домашними тапками смотрит телевизор.
— Отец, я решил, кем хочу стать. — Володя сел напротив папы.
— И кем? — спросил Степан Иванович, не отвлекаясь от телевизора.
— Писателем.
Отец сделал погроме.
— Ну, что скажешь? — спросил Володя.
— Какой же из тебя писатель? — отец облокотился на стол и жалостливо посмотрел на Володю, как будто тот заявил, что хочет стать цаплей. — Ты же писать не умеешь.
— Писать-то я умею, — Володя натянуто засмеялся.
— Писать вон и мать твоя умеет. А толку?
Повисло молчание. Степан Иванович вздохнул.
— Напиши что-нибудь. А я посмотрю. Вот и станет понятно, будет из тебя прок или нет.
— Что написать? — спросил Володя безразлично.
Степан Иванович хохотнул.
— Ты, брат, писатель от бога, я погляжу. Может, лучше в станкин? — и он подмигнул сынишке.
— Коли у нас диктатура, буду писать, что скажут.
Степан Иванович тяжело вздохнул и задумался.
— Помнишь, на выходных гуляли в лесу, и ты рассуждал, как не любишь лето и как любишь осень? Вот про лес и напиши.
Володя очень любил осень и считал ее самым красивым временем года. На следующее утро он оделся потеплее (длинный белый шарф, как у поэта, длинное пальто, как у писателя), сунул в карман записную книжку и вышел из дома. Лес, а вернее, лесок, был недалеко от дома. Слава богу, теперь там не было собачников и не жарили шашлыки. О романтике осеннего леса и думать нечего, когда мимо шныряют пьяные полуголые люди с шампурами и на каждой полянке, словно статуи, замерли испражняющиеся собаки.  Теперь же было по-другому. Было сухо и пусто. Володя медленно шагал по мягкому покрову из опавшей листвы, засунув руки в карманы, и вглядывался в кроны деревьев. Побродив так полчасика, он присел на поваленное дерево, достал записную книжку и задумался.
Очень красиво, думал он. С чего бы начать? Ручка не писала. Он почиркал на листе. Так. С чего начать?
«Осенний лес —  это очень красиво» написал Володя. «В осеннем лесу чувствуешь, вопреки сложившемуся мнению общественности, что жизнь не умирает, а зарождается с новой силой». Хорошо. Вопреки — это хорошо. «Когда ты видишь спиралеобразное кружение листьев…». Каких листьев? Володя оглянулся. Над ним стояло дерево. Что это за дерево, подумал Володя. Клен, что ли? Или ясень? Как там было: я спросил у ясеня… Нет, не то. Пусть будет клён. Володя зачеркнул последнее предложение и написал: «Наблюдение спиралеобразных кружений листьев клена позволяет мне забыться. Я иду по осеннему лесу, и нет вокруг никого, кроме моих старых, верных друзей: красно-желтого…» Кого? Володя с прищуром глянул вдаль. Осины? Липы? Дубы? Нет, дубы большие, крепкие. Такие, что под ними и Толстому не стыдно было присесть. Впрочем, дубы тоже бывают разные… Володя написал: «…старых, верных друзей: красно-желтых деревьев и голых кустов». Да, пусть будут просто деревья. Тут Володя испытал писательский азарт. Он наклонился над блокнотом и писал добрых полчаса без остановки.
Когда он закончил, руки совсем окоченели и стали нежно-бордового цвета. Володя чувствовал, что на славу потрудился. Он, довольный, сунул записную книжку в карман и отправился домой. Там он подставил руки под струю горячей воды, и они начали неистово чесаться. Пока вскипал чайник, Володя начесывал руки и предвкушал, как будет читать написанное. Он заварил чаю с лимоном и сахаром, взял бублик и ушел в комнату.
Надо перепечатать на компьютер, думал Володя, и распечатать на принтере. Так отцу не стыдно будет показать. Он открыл записную книжку. Вот что там было написано:
«Осенний лес — это очень красиво. В осеннем лесу жизнь, вопреки сложившемуся ошибочному мнению общественности, не умирает, а зарождается с новой силой. Что касается меня, так наблюдение спиралеобразных кружений листьев клена позволяет мне забыться и ощутить себя словно в сказке. И вот я с лукошком, словно Красная Шапочка, но только мужчина, иду по осеннему лесу, и повсеместно встречаю своих старых, верных друзей: деревья и кусты. Кусты голые, и деревья тоже. Но деревья не все: есть и красные, и желтые, есть и красно-желтые и вообще разные. Вот стоит клен: он еще не опал, и стоит самый красивый, ярко-желтый. Вот другое дерево: оно с красными листьями. А вот деревце молодое, совсем голенькое, как голенькая девушка, что стоит в лесу и стесняется меня. А я подхожу к ней, ласково протягиваю ручку и говорю: не бойся, пойдем со мной. И тут налетает порыв ветра, и деревце как-будто кланяется мне и отвечает: «Пойдем… Забери меня… Мне тут холодно…». Но я не могу забрать его. Есть две противоборствующие стихии: город и природа. И я, ставленник города, прихожу сюда лишь забыться, хоть на минутку уйти от городской суеты, где каждый день вынужден бороться за свое существование, за место под солнцем. Этот город бешеного ритма, он никогда не спит. А здесь, в осеннем лесу, я нахожу будто бы упокоение. Как у Пушкина была няня Арина Родионовна, так и у меня есть моя древняя няня — осенний лес».
Володя вошел в кухню и сел за стол.
— Отец…
— Да?
— Я передумал быть писателем.
Отец с радостным изумлением глянул на него.
— Я понял, что хочу быть художником.
Степан Иванович давно уж не хохотал так долго, так сладко, подвывая и вытирая слезы. Володя с оскорбленным видом ждал, когда тот закончит. Наконец, Степан Иванович сказал:
— Ох, уморил… Ладно, твоя взяла. Был я намедни в поликлинике — жуткое место! Иди туда и нарисуй женщину, сидящую в очереди. Нарисуй так, чтобы я увидел, как она волнуется, как боится диагноза. Так, чтобы меня пробрало.
Володя кивнул и ушел в свою комнату.
На следующее утро он решил пойти в поликлинику. Он сунул блокнот в карман и взял острый карандаш. Потом долго смотрел на шарф и ушел без него. На первом этаже поликлиники столпились старухи. Володя прошел мимо них на второй этаж. Там, в пустом коридоре на лавке около стены сидела женщина. Вот оно, подумал Володя. Он присел рядом с ней. Баба была толстая. У нее была жухлые высветленные волосы, двойной подбородок, и на коленях она держала крокодиловую сумочку. Володя достал блокнот и украдкой посмотрел на бабу. «Волнуется она? Или нет? Сидит как истукан…» — думал Володя. Он попытался представить, что у нее что-то страшное. Рак шейки матки. Да, пусть будет он. Ему показалось, что в ее жирном лице, в этих складках на шее чувствуется какая-то скорбь. Он принялся зарисовывать, повернув блокнот к себе. Женщина покосилась на него. Володя сделал вид, что смотрит вдаль невидящим взором, и снова взялся рисовать. Женщина  поерзала и отвернулась.
Тут одна из дверей распахнулась. Вышла врач с короткой стрижкой и в очках.
— Так, — сказала она, взглянув на бабу у стены, — про вас я помню. Вы к кому? — она посмотрела на Володю поверх очков.
— Я.. — он спрятал блокнот в карман. — Ни к кому.
— Как ни к кому? А что вы тут сидите?
— Я… хе-хе… Уже выздоровел. Пойду, пожалуй.
Володя, красный как рак, глупо улыбнулся и пошел к лестнице.
— Может вам выписать чего? — крикнула вдогонку врачица.
Выйдя из поликлиники, Володя сел на ближайшую скамейку и спешно принялся рисовать. «Волнение… Так… Ужас, страх, паника… Сейчас бы ее напугаем… напугаем жиробасину…» — бормотал Володя, чиркая в записной книжке.
Десять минут спустя он выдохнул и убрал книжку в карман. Захотелось курить. Он чувствовал странную рассеянность, и когда мужик, у которого он стрельнул сигаретку, недоверчиво спросил: «А тебе не рано?», Володя ответил: «Нет, что вы, у меня сын ваших лет», взял сигарету и пошел прочь. Мужик с недоумением смотрел ему вслед.
Володя пошел в сквер подымить сигареткой. На него напала некая поэтическая грусть. Он прикоснулся к чужому страданию, бездушно зарисовал его. «Такая у нас профессия…» — горько думал Володя. Доставать блокнот почему-то не хотелось. Он затушил окурок и продолжал сидеть на лавке, шмыгая носом. Ладно, пора.
На него смотрела жирная-прежирная баба, похожая на жабу. У нее были страшно выпучены глаза, а по лбу сползали громадные капли пота. Володя хотел изобразить, как она нервничает и грызет ногти, но вышло, как будто баба запихнула в рот половину руки и сосет ее. Волосы были похожи на парик Аллы Пугачевой. Володя убрал блокнот и отправился домой.
Отца на кухне не было. Он прошел в гостиную, где мать читала «Караван историй».
— Мам, где папа?
— В душе, Володь.
— Давно? — уныло спросил Володя.
— Нет, минут пять. Что-то срочное?
— Да нет.
Когда отец, в халате и с мокрой головой, вошел в кухню, Володя сидел за столом, подперев голову ладонью. Другой рукой он уже минут пятнадцать макал пакетик чая в чашку.
— Ну? Как успехи? — бодро спросил отец.
— Нормально.
— Показывай.
— Пока нечего.
— Не тяни, сынок. — он включил телевизор и уставился, вытирая голову полотенцем.
— Тут такое дело, пап… Я, пожалуй, стану музыкантом.
Сергей Степанович как-то крадучись сел напротив сына и тоже стал наблюдать за чайным пакетиком.
— Сынок может, ну ее, эту музыку? Лучше сразу балериной. Или губернатором.
— Я разносторонний человек, отец.
— Да, — покачал головой отец, — теперь я вижу.
Он вздохнул.
— Ладно, бог троицу любит…  —  он задумался. — Сочини песню, чтобы я почувствовал, будто еду в кабриолете по американской прерии, свистит ветер, светит солнце, я свободен, счастлив, и у меня нет жены.
Целую неделю из Володиной комнаты раздавались завывания и странные гитарные аккорды. Он исхудал, побледнел и стал часто харкать в раковину. На восьмой день, когда отец с мамой сидели в гостиной и разбирали счета за квартиру, вошел Володя.
— Я сочинил песню.
Родители подняли головы и уставились на Володю.
— Сейчас гитару принесу.
Он принес гитару, сел напротив них в кресло и прокашлялся. Прозвучал первый аккорд — тоскливый, а за ним куцый блюзовый проигрыш. И Володя запел:
Мой старый дед
Мне завещал
Кабриолет,
И сам концы отдал.

И я не силах
Отказать.
Ведь раз он сдох —
Так надо брать.
Родители как замерли со счетами в руках, так и сидели. Володя всё пел. Он пел про пыль дорог, про палящее солнце. К концу песни двигатель кабриолета заглох, и главный герой лег на спину посреди пустыни, а над ним кружились стервятники.
Когда он кончил петь, повисла тишина. Мама сказала:
— Знаешь, мне понравилось. Чем-то напомнило «Битлз». Только я не понимаю, зачем ты так грубо с дедушкой. Сдох… Можно было бы просто: умер.
— Тогда вся рифма пропадет, мама. Да и потом, это блюз, — сказал Володя, откинувшись в кресле и положив гитару на колени.
Отец горько, прерывисто вздохнул.
— Всё ясно, сын. Всё ясно.
Через два месяца Володя ушёл в армию.

Глупый суеверный Шлюкин

За обедом перемывали косточки Шлюкину. Я оказался за этим столом впервые, по случаю масленицы, но сразу понял, что раз за разом уничтожать Шлюкина здесь — излюбленное дело. Шлюкин, похоже, не нравился никому: каждый имел затаенную обиду на него, каждый хоть раз с ним ссорился. Изобличающие истории про Шлюкина сейчас нанизывались одна на другую словно бусины, и когда негодование совсем накалилось, кто-то подытожил:
— Да козёл этот Шлюкин.
В нашей конторе я сохранял нейтралитет. Но сейчас я оказался в стане врагов Шлюкина, кушал блины с одной лишь сметаной вовсе без икры, и я решил, что мне тоже надо как-нибудь его унизить.
— Да… — сказал я с легонькой усмешкой, — еще Шлюкин постоянно выдергивает роутер из розетки. Я спрашиваю: «Зачем?», а он мне: «Вы что, не знаете, как вредно излучение этой штучки? От него бывает рак и облысение»
Все загалдели, начали потешаться над Шлюкиным и скоро сошлись во мнении, что тот глуп как пробка. Под общий злорадный смех я положил на блин ложечку икры — капельку больше, чем следовало, — и потому решил добить Шлюкина:
— Нет, я, конечно, всё понимаю, но чтобы так… Вчера люди запустили самоходного робота на Марс, а сегодня Шлюкин выдергивает из розетки роутер. Вот те на! — я криво усмехнулся.
— Боишься облысеть — поставь хотя бы кактус, правильно?  — негодовала Василина Игнатьевна. — Зачем людям жизнь портить?
— Для чего кактус? — спросил я, не донеся блин до рта.
— Кактус впитывает излучение, — она сделала загребающие жесты руками, будто собирала всё излучение в комнате. — Мобильные телефоны, галогенные лампы, вай-фай, опять же.
— Типичный близнец… — вздохнула Зульфия Петровна. — Упрямый, склочный, недоверчивый.
Надежда Карловна вскричала:
— А я говорила ему: не стригись в растущую луну! Володя мой стрижется только в убывающую, и тьфу-тьфу-тьфу.
Я вытаращил глаза.
— Нет, — возразила Зинаида Борисовна, — в растущую луну стричься можно. Нельзя зубы лечить! Неделю назад зуб выдирала: заморозили, всё как положено. А потом ка-ак хлынет кровища — не остановить! Никогда такого не было, а тут… А потом глядь на небо — здрасьте! луна растущая.
— Девочки, так у него же энергетика совсем плохая, — жалостливо сказала Зульфия Петровна. — Как зайдет —  у меня в глазах темнеет, сердце стучит. А уж к нему в кабинет я вообще ни за что! В обморок упаду.
— Вот-вот, — согласилась Василина Игнатьевна. — На днях после него заходит Вера и прямо с порога спрашивает: кто заходил? У тебя, говорит, аура вся черная, тебя чистить надо… Смотри, говорит, даже рука у меня трясется.
Здесь я совсем отложил блин и спросил:
— А кто такая Вера?
— Вера Сергеевна из снабжения. Ауру читает.
— А что же она, это… гадалкой не работает?
— Это же дар божий. — строго и ласково ответила Надежда Карловна. — На даре божьем нельзя деньги зарабатывать, это грех. Я у батюшки даже спрашивала. Нельзя, говорит, грех.
Мне почему-то стало грустно. Я спросил:
— А вы в бога верите?
Все как-то странно переглянулись.
— Конечно, верим.
— А я нет…
Зинаида Борисовна недоверчиво пожала плечами.
— Каждому воздастся по вере его.
Я запихнул в рот блин, промычал «спасибо» и вышел из-за стола. По пути я заглянул к Шлюкину.
— Вай-фай снова отключили?
— Отключил, — ответил Шлюкин и пригладил лысину.
— Кактус поставьте.
— А что, поможет?
Я задумался.
— Хуже не будет, — и ушел.

Встреча с Ф.К.

Я встретил его в каком-то баре. Он одиноко стоял у стены и спрашивал что-то у пробегавшего мимо официанта. Вот официант отошел, и он остался один. Он оглядывается по сторонам и одергивает пиджачишко. Ему неуютно, он как будто чувствует себя чужаком. Это ли не повод для знакомства?
Уже издалека я начинаю заглядывать ему в глаза, будто не веря своей удаче. Я несмело подхожу и спрашиваю:
— Франц? Франц Кафка?
Я долго трясу ему руку. Вид у него скромный и дружелюбный. Он сразу располагает к себе и внушает доверие. Какой же славный маленький человечек! Мне даже хочется обнять его или хлопнуть по плечу, но я сдерживаюсь — всё-таки это Кафка.
Он спрашивает меня, говорю ли я по-немецки, я отвечаю, что нет, только по-английски. Тогда я вопрошаю: «Чешский»?, и он с радостью заговаривает на чешском, и мне не понятно ни слова. Но я слышу славянские корни, чувствую родное наречие, и стараюсь объяснить ему на русском, как рад я его видеть, подбираю самые простые и общие слова. В баре шумновато, и он склоняется ко мне, повернув голову ухом, когда я несу свою восторженную чепуху. Он посмеивается иногда, с благодарностью кивает. Он замечательно улыбается, обнажая только верхний ряд белых зубов. Мне хочется смешить его снова и снова, он очаровал меня своей вежливой добродушной скромностью. Он отвечает мне, сдержанно улыбаясь и глядя в глаза, и голос у него приятный и негромкий.
Меня захватывает любовь к нему — я знаю, какой он чувствительный, какой нежный, какой пугливый — и сейчас я готов загрызть каждого, кто хоть раз его обидел. Я зову какого-то парня, который знает английский и немецкий, и через него объясняю Францу, как я преклоняюсь перед его гением.
— Вы должны писать больше, Франц. Ради меня. Поверьте, ради лишь одного меня вам стоить расстаться с мельчайшими сомнениями и работать, — говорю я ему.
Он слушает меня, потом переводчика, легонечко смеется и с благодарностью жмет мне руку.  Э, да он зазведился! Он, кажется, не желает обсуждать со мной свою литературу. Мне становится обидно. Откровенно говоря, я шёл к нему как милосердный благодетель, я хотел подбодрить его, надеялся своей похвалой купить его преданность, стать его покровителем. Я снова крепко жму ему руку и ухожу. Вдруг он машет кому-то. Его окружают люди, он, оказывается, пришёл сюда не один, а с друзьями. Я понимаю теперь, как глупо выглядел. Я решил было за пару-тройку грошовых комплиментов купить его с потрохами. Я размечтался, что его никто не любит, что он страдает без моего признания. А он оказался самодостаточен. У него есть друзья, есть почитатели, он уверен в своём даровании. Я киваю ему на прощанье, а он невысоко вскидывает руку несколько раз, пока я не пропадаю из виду. Какой воспитанный человек! Уж он-то наверняка не станет сейчас перемывать мне косточки. Он надежный и верный. Жаль, что мне не удалось так легко его обмануть.

Соскучилась

Настя Бутылкина — молодая женщина двадцати девяти лет. Глядя на ее милое, кукольное личико и белокурые волосы, вы бы никогда не догадались, что во рту на язычке у нее пирсинг. Кажется, что существо это хрупкое, женственное, вечно просящее и несамостоятельное, и точно так же, как вы бы не догадались об ее пирсинге, вы и предположить не можете, что сейчас, в три часа дня в будний день, она разглядывает неоновую вывеску, на которой  написано «Магазин для взрослых» и изображены скрещенные значки мужского и женского начала. Мнется она у входной двери с затемненным стеклом вовсе не затем, чтобы прошмыгнуть, как только исчезнут все прохожие.
Настя вообще не робкого десятка. Любой другой на ее месте пошел бы на «дело» ближе к ночи. Секс-шоп ему рисуется местом злачным и распутным, и кажется, будто торговля там начинается после одиннадцати. А несчастному продавцу в одиннадцать уже закрывать магазин, а значит, уже в половину десятого он начинает зевать и поглядывать на часы; когда же наконец наступает без пятнадцати одиннадцать, он закрывает кассу, метет пол и собирается выключить свет, и тут-то над дверью звякает колокольчик! Входит дрожащее существо: поначалу оно испугалось колокольчика, но скоро, как ни странно,  такое разоблачение придает ему смелости и даже развязности — всего того, что уже так нестерпимо надоело продавцу.
Ведь хоть раз бы зашел статный, пожилой человек в дорогом костюме, облокотился бы на витрину да спросил бы:
— Ну что, Вась, члены-то завезли?
Ведь бывает же, наверно, и так, что нет самого ходового товара в наличии. А продавец, радуясь постоянному покупателю, расскажет ему старый анекдот про женщину, которая сдаёт купленный накануне вибратор со словами: «Верните мне деньги! Он бьет током!», а продавец отвечает: «Бьет — значит любит…».
Но нет, этому не бывать. Зайдет какой-нибудь коротышка с лысым лбом и волосами по плечо, в жилетке и сандалиях, и начнет подмигивать, делать жесты руками, от которых сам же и натужно смеется; а затем начнет рассказывать, зачем ему это нужно, для каких  утех, шепнет доверительно, что бабенка-то огневая. А продавец?.. А продавцу кассу пора закрывать, и домой хочется, да и совершенно ему всё равно, чем и как ублажает лобастый карлик свою подружку (или дружка). Ведь не интересно же булочнице, зачем старуха берет хлеб: себе на стол или лебедям в пруд. Бери да уходи!
Настя Бутылкина замялась у входа не потому, что боится войти, а потому что уже сомневается, хороша ли сама затея. Но если она всё-таки решится, то не станет подмигивать и уж точно не будет жестикулировать. Но что же за разнузданная, как нам хочется думать, мысль забралась в ее белокурую головку? А дело было так. Муж ее Саша укатил в командировку аж на неделю…
Прошу вас, не надо поспешных выводов! Итак, муж ее пропадал где-то под Ригой на какой-то конференции, и поначалу она предалась свободе и уединению. В первый день она валялась в постели до изнеможения, до рези в голодном животе. Солнце било в окно, никто не кричал с кухни про завтрак и галстук; телефон дважды разряжался, и Настенька дважды его заряжала, не вставая с постели.
Затем она вылезла из берлоги, и в растянутой майке, трусах и ненакрашеная (!) сидела на кухне, ела что попало и смотрела видео в интернете. Вечером она заказала пиццу и в сотый раз пересмотрела «Реальную любовь» (и в сотый раз плакала! — отчасти может и потому, что Саша не храпел рядом и не ворчал, что любит она глупые фильмы).
Так продолжалось два дня. Сполна надышавшись холостой жизнью, она вдруг немного заскучала. Коли вы с ней не знакомы, так доложу вам, что Настя была весьма словоохотлива и никогда не отказывалась от хорошей сплетни; и после двухдневного молчания она принялась осаждать телефоны своих подруг.
Всего несколько туманных намеков и жалоб на скуку — и вот Настя уже сидит на чужой кухне и под изумленные и игривые взгляды подружек налегает на красное полусухое. Знаете ли вы, какому пороку чаще всего отдаются женщины, когда рядом нет мужей? Курят! Настя смолила как сезонный рабочий, сплетничала, сквернословила и всё кричала, что надо идти гулять, что мы же еще молоды, в конце концов, и давайте же предаваться безумству. Подружки смеялись, прикрывая рты, и украдкой переглядывались.
Но, кажется, Настя зачастила. Ее лучшая подруга Ирочка, маханув бокальчик, уже сидит на коленях у скучающего мужа. Она жмурится и улыбается ему в усталое лицо и лопочет какие-то глупости насчет будущего отпуска. Настенька умиленно смотрит на них, а внутри как-то подергивает холодком. Когда ей становится уж совсем неудобно, она молвит «Ну, я наверно пойду…», муж молчит, а Ирочка, не отрывая глаз от мужа, говорит: «Давай…». Никто встает ее проводить, и одеваясь в прихожей, она слышит, как игривые голоса вскоре растворяются в многозначительной тишине…
— Ну, я пошла?.. — робко вопрошает Настенька, а тишина молчит…
Придя домой, Настенька садится на диван. Везде тихо, темно, лишь торшер горит мягко и как-то интимно. Часы показывают полночь. Шевеля губами, она прикидывает, который час у Сашеньки, и решив, что любимая жена имеет право позвонить любимую мужу в два часа ночи, берет в ручку телефон.
Сашин голос, такой родной, такой сонный (и сейчас, кажется, недовольный) пробуждает в ней нежность. Она расспрашивает его о конференции, о погоде, об ужине. Он отвечает отрывисто, неохотно, но сейчас ее это совсем не обижает, нет; голос ее уже становится угрожающе игривым. Она всё намеками да туманностями начинает интересоваться, как там он без нее справляется, холодна ли постель. В конце уж она благородно (и довольно наивно) разрешает ему кое-что, а затем почему-то даже настаивает и просит представлять ее при этом в самом распутном виде. Положив трубку, она мечтательно сидит на диване.
Бесы Настенькины совсем уж дают себе волю: она подходит к шкафу и достает розовый пеньюарчик. Долго ли женщина может разглядывать себе в зеркале? О, весьма. Особенно если перед тем она хорошенько разогрелась вином, насмотрелась на чужие ласки, помурлыкала мужу в трубку и завела себя своими фантазиями, которые теперь уже становятся совсем дерзкими и откровенными. Настя всё крутится перед зеркалом, изгибается, делает жгучие лица и взъерошивает волосы. Если пару часов назад внутри у нее слегка ныло от желания увидеть Сашу, расцеловать его мягкие, пухлые щеки, прижаться к нему, обнять покрепче, то теперь уж воображение ее рождает образы встречи совсем иной: она вся обтягивающая, кожаная, повелевает утомившимся и осунувшимся после перелета Сашей, и … Тут мы не смеем больше так бессовестно лезть в Настенькино сердце, истосковавшееся по мужу и его несмелым мужским ласкам.
И вот она стоит перед секс-шопом. Вчерашний дурман выветрился, вокруг гудят машины, спешат люди, и она глядит на вывеску серьезно и задумчиво. Наконец она заходит.
И правда, звенит колокольчик. Вместо красного злачного полумрака ей открывается вполне будничный магазинчик. По стенам — манекены в известно чём, на витрине — орудия греха, за прилавком читает журнал продавец. Он невысок, слегка упитан и носит черную жилетку, а темные волосы его, то ли кудрявые, то ли немытые, обрамляют  личико с большими щенячьими глазами.
— День добрый, — приветствует он.
— Здравствуйте.
Не будем же сплетничать, о чем был разговор; слава богу, обошлось без шуток. Наконец малый за прилавком указывает Насте на примерочную. Она проводит там добрые полчаса, и наконец, дверь секс-шопа снова открывается и Настя выходит оттуда еще более задумчива и с пакетом в руке.
… за два часа до приезда Саши Настя начинает краситься и укладывать волосы. Когда остается полчаса, она достает из комода тот самый наряд, внимательно смотрит в зеркало, и удовлетворившись, садится ждать. Она уже подготовилась и теперь сидит и представляет, как всё будет: Саша входит и видит загадочную, сексуальную Настю в коротком халатике. Он вскидывает бровь, ставит сумку наземь и говорит:
— Привет.
— Привет… — ответит Настя. — Я так соскучилась… — и тут она раскроет халат и сбросит его наземь.
Саша завороженно глядит. Медленно приближаясь к ней, он скажет сумрачным, хриплым голосом:
— Так меня еще не встречали…
Она развернется и, поманив его пальчиком, пойдет в спальню. Он пойдет за ней и…
Звонок!
— Открыто! — кричит Настя почему-то дрогнувшим голосом.
Входит Саша: помятый с дороги, улыбается своей щетиной. Внутри всё начинает дрожать от радости,  и вместо того, чтоб загадочно стоять на месте, Настя вдруг бросается к Саше, обнимает его, и чувствует, как пахнет от него пылью, коньяком, одеколоном, пахнет чем-то родным…
— Я так соскучилась! — говорит она ему в плечо, — Сашенька…
К горлу подступает ком.
— Чего ты? — встревоженно, ласково спрашивает Саша.
Она смеется и всхлипывает, плачет, и слезы катятся ему на пиджак.
— Я так соскучилась…

Женщина. Вид сзади.

Утро было чудесным, и я ощущал некоторую тревогу. Меня уже давно мучит бессонница. За время отпуска я надеялся отоспаться как следует, восстановить режим сна, однако сбил его еще сильнее: ложился под утро, вставал глубоко за полдень. Свой отпуск, целую неделю, я провел дома, и всю неделю лил дождь и небо за окном было грязным. Мне жалко тех, чье настроение целиком определяет погода. Солнышко — они веселы, дождичек — грустят. Это люди зависимые. Нет, мое настроение не зависит ни от чего: я всегда мрачен и подавлен; по шкале от нуля до десяти я настроен где-то на четверке; и погода способна лишь колебать этот рычажок вверх или вниз. Погожий денек способен притупить обычное мое внутреннее онемение, и мой барометр подымается до пятерки или даже шестерки; тогда мне непривычно весело. Непогода же низвергает его до единицы; она подчеркивает мое уныние, усиливает до тревожного беспокойства, и когда всю неделю дождь, и за окном будто грязной лапой мазнули, мне очень неспокойно. Меня что-то гнетет, тянет внутри за жилку, тоскливо и медленно.
Впрочем, погода вкупе с бессонницей уже способны расшатать мою непоколебимую меланхолию. Так было и сегодня утром. Первый рабочий день, я почти не спал, может, часа два или три. Бессонница всегда доводит меня до исступления, и сейчас все чувства мои неимоверно обострились. Меня немножечко лихорадило: я заикался, когда звонил начальнику и извинялся за предстоящее опоздание, говорил возбужденно и даже весело; движения мои были несколько дергаными. Однако малейшая неподвижность клонила меня в сон — когда я сел выпить чашку кофе, в голове моей застекленело, стало ватно. Это, знаете, как выбегать на мороз голышом: нужно очень быстро двигаться, иначе заледенеешь.
И бог ты мой, надо же так случиться, что именно в это утро наконец показалось солнце! Это, знаете, уже правило: после бессонной ночи еду на работу, солнце режет воспаленные глаза, мир вокруг скрежещет, звуки визжат. И теперь ласковое утреннее солнышко, которое дарит другим ликование и надежду (и конечно, хорошее настроение) накрепко связано у меня с бессонной ночью, с утренней моей лихорадкой; оно повергает меня в отчаяние. Может, это воспоминание о бессонных летних ночах, когда я был школьником и студентом, изнывал от безделия, тоски и одиночества, и метался ночью по  раскаленной постели, и не хотел, чтобы приходило утро, обрывало ночь, заканчивало очередной напрасно прожитый день и ставило безжалостную точку. В общем, было что-то страшно неправильное в том, как я ненавидел солнце.
Скоро я влился в толпу, бредущую к автобусной остановке. Спины, спины, нескончаемые спины, сколько не беги вперед. Скорей бы уже втиснуться в автобус и прижаться головой к стеклу. Но здесь вдруг я увидел кое-что необычное.
Среди этих спин я разглядел девушку. Меня влекло к ней. Наверно, все дело было в волосах. Они были не длинными и не короткими, а слегка не доставали до плеч. В них сверкало и блестело солнце, они были гладкими, темно-русыми, и упруго скакали в такт ее шагам. Она была на каблуках, и каждый ее цокающий шаг завораживал ритмичностью. Ну, и едва бы я заметил ее, не будь она в ярком желтом плаще, который переливался на солнце. Ножки ее были обтянуты джинсами и были, кажется, стройными и даже длинными. Правой рукой она поддерживала сумку у плеча, а левую прижала локтем к телу и несла длинный зонт.
Конечно, мне хотелось увидеть ее лицо. Но я медлил. Так приятно было полюбоваться ее прекрасным размеренным движением. Солнце, утро, ласковый ветерок — всё это теперь было правильно, и я исполнился горячей благодарности к этой девушке, которая пожертвовала своим утренним досугом, чтобы доставить мне удовольствие.
Мой отец, наблюдая за неизменным моим несчастьем, любил припоминать один случай. То было много лет назад. В его жизни, как говорят, наступила черная полоса: предательство друзей, последовавшее за ним стремительное разорение, затем долги, ссоры с женой. Он чувствовал страшную безысходность, самая жизнь, а не ее проявления, начинала быть проблемой. И вот он сидит в машине после какой-то встречи, где неудачно попытался раздобыть денег. Он раздавлен. Погода под стать: тяжеловесные, угрюмые тучи, свистит ветер, брызжет противный дождь. Тут он увидел красивую девушку. Она шла по улице и улыбалась. Он смотрел на нее и смотрел, задумавшись о своих делах, и вдруг сквозь тучи вырвался луч солнца и упал прямо на эту девушку. И вдруг отцу стало очень легко. Отчаяние покинуло его. Скоро у него все наладилось.
Я всегда скучал, когда он рассказывал эту историю, ведь рассказывал он ее в подпитии, и значит, рассказывал часто. Однако сейчас я, кажется, его понял. Она шла впереди, волосы ее прыгали, каблуки стучали, она была красивой и весенней.
Но мне всё больше и больше нужно видеть, какова она. Всё это моя несдержанность, нетерпеливость. Во мне нет чувства меры, всегда надо дойти до конца и всё испортить.  Сейчас это прекрасная незнакомка, загадочная, влекущая, сладостная. Зачем же мне знать всё, знать все грязные подробности, зачем рисковать этим легким и таким тонким запахом женщины? Это же похоть подгоняет меня вперед, наливает мои мышцы силой, чтоб я бежал, настиг, удостоверился, что она хороша, и…
Я не способен ценить тонкое удовольствие. Люди, как я, не любят фильмы с открытой концовкой — нам подавай жирную точку, а лучше восклицательный знак! Чтоб мы заключительные десять минут сидели с открытым ртом, а когда поползут по экрану титры, качнули бы головой и надули губы в уважительной мине. «Ну и ну! Мощно!», говорим мы, открывая новую бутылочку пива.
Помню, я однажды был в очереди на заправку. И вдруг с пассажирского сидения одной из машин вышла девушка — такая, которую принято разглядывать и оборачиваться ей вслед. Всегда в таких случаях мне любопытно наблюдать не за девушкой, а за окружающими. Мужик никогда не упустит возможности вывернуть шею наизнанку, лишь бы разглядеть всё до последней подробности. Мне на глаза попался заправщик, который держал бензиновый шланг около чьего-то бензобака. Он лишь мельком взглянул на нее и отвернулся. Меня почти разочаровала такая скромность, как вдруг он закрепил шланг, обошел бензоколонку и облокотился на нее с другой стороны. Он склонил голову на бок, оставил ножку. Лицо его просветлело, сделалось осмысленным и блаженным, будто под нос ему сунули лукошко свежей земляники. Он любовался вволю, до самого конца, пока она не скрылась в магазине. И лишь когда опустился занавес, он посерел и снова сделался скучным, неприметным автозаправщиком.
Всё от нетерпеливости моей, всё от какой-то жадности и непрестанного вожделения. Винодел приходит в магазин и долго выбирает вино. Он разбирается в местностях и урожайных годах, ходит неторопливо меж пыльных рядов и выискивает ту самую; найдя, недоверчиво вертит бутылку в руках, высматривает осадок. Наконец, он берет в руки штопор, декантер, и здесь появляюсь я как ночной кошмар сомелье; я, который выхватывает бутылку, отбивает горлышко об стену и льет нежнейший напиток в смеющуюся глотку, заедает луковицей, крякает от удовольствия, вытирает губы и закуривает; во рту уж смешалось всё в такое терпкое зловоние, что же не разберешь уж, что пью я и зачем, и бегу в ларек за добавкой с приятелями и догоняюсь какой-то мутной сивухой.
Зачем мне знать ее лицо? Что я буду с ним делать? Ведь это же только усугубит беспокойство. Если я решу обогнать ее, все мысли вылетят вон, я буду как хищник, что мчится наперерез жертве. Вся толпа, все эти спины сразу разгадают мое намерение, отчасти презренное. Ведь за этими спинами скрываются лица, которые будут кривиться злорадно, когда я стыдливо буду трусить мимо них за моей незнакомкой. Да и как же заглянуть ей в лицо? Ведь невозможно рассмотреть ее тайком ото всех. Если бежать мимо нее и легко повернуть голову, покоситься, то я увижу лишь профиль, но этого мало. Это лишь часть картины, ведь встречается, что профиль некрасив, но анфас хорош, бывает и наоборот. Мне нужно полнокровное впечатление. Можно, конечно, и совсем бессовестно обогнать ее и обернуться. Но она всё поймет. Что я буду с этим делать?
Хорошо, если она окажется уродиной. На сердце у меня отляжет; однако мне будет совестно перед ней. Она же подумает, что она красива, раз мужчины заглядываются на нее по дороге к автобусу. Она будет счастлива, что я оглянулся на нее, на уродину, и мне придется сбежать. А если она старая?.. Но ладно старая, ладно страшная — а если красавица? Ведь это же и есть самое гнетущее чувство, которое не дает покоя весь день. Мы зайдем с ней в один автобус, и ее лицо будет жечь меня всю дорогу. Я буду ерзать в метро, на работе я буду беспокоен. Ведь нельзя же упускать красоту, нельзя же вот так увидеть красивую женщину, облизать губы и пойти дальше! Ведь надо же будет что-то сделать, а что ж я могу? Неужели смогу я заговорить с ней в автобусе, да и если смогу, то о чем? Я же буду просто исподтишка пялиться на нее, докучать ей своим затаенным, и оттого куда более пугающим вниманием. А потом мы выйдем на конечной, и я снова пойду за ней, и что скажу я ей? Возьму телефон? Гряну во внезапной тишине: «Девушка! Дайте-ка телефончик!», и улица замрет, все обернутся на нее в ожидании.
Любая разумная женщина либо откажет, либо даст неверный номер; а если наберется храбрости, попросит телефон сама, чтоб приставала не смог сразу же, на месте, позвонить и проверить. Ну и даст она, положим, мне номер. О чем мы будем говорить? Ведь лучшие отношения — те, что срослись сами собою, когда судьба столкнула двоих, а они вдруг понравились друг другу. Они не ищут тем для разговора; совсем напротив, общие интересы, взаимное притяжение свело их, сделало их счастливыми. Нет, это конечно всё вздор, и лучше б ей не быть красивой.
Но я всё-таки ускоряюсь.
Лучше всего забежать далеко вперед и стать лицом к толпе. Я начинаю обгонять ее. Ближе, ближе! Сердце колотится, каблуки её стучат всё сильнее, оглушают меня, походка моя напружинивается. Я начинаю улыбаться от собственной глупости, но мне уже всё равно. Желтый плащик слепит меня, я обхожу ее слева, и вдруг! не сдерживаюсь и заглядываю ей в лицо.
О боги! зачем! зачем! зачем!

Борьба инженера Мухина

Ранним зимним утром в квартире инженера Мухина зазвенел будильник. За окном еще стояла глухая, темная ночь, и инженер Мухин спал. Инженер Мухин спал, будильник звонил, и если бы сон инженера Мухина оказался крепче будильника, здесь бы в нашей истории следовало поставить точку. Но будильнику удалось. Он выдернул инженера Мухина из небытия и вернул в наш мир. Кто знает, может инженер Мухин и предпочел бы остаться в небытии навсегда, если бы не досадная необходимость вставать по утрам. Поэтому инженер Мухин пробудился, и первым чувством, вторгнувшимся в сумеречное сознание инженера Мухина, стал оглушительный звон будильника.

Затем последовало чувство осязательное: инженер Мухин всей кожей ощутил нежное, обволакивающее тепло одеяла, мягкость подушки и жену свою Надежду Константиновну. И как бы приятно, тепло и уютно не было инженеру Мухину, ему пришлось разлепить веки и впустить в себя третье, зрительное чувство: темноту. Темнота окружала инженера Мухина: темная комната, темная прорезь окна, за котором тоже было очень темно и, как он догадывался, очень-очень холодно, и неясный силуэт прикроватной тумбы, на которой и надрывался будильник.

Дальнейшее пробуждение инженера Мухина складывалось так: рука его метнулась к тумбочке, выключила будильник и вернулась под одеяло. Эту подробность можно было бы и опустить, если бы не тот факт, что обычно инженер Мухин долго ковырялся в телефоне и никак не мог найти кнопку выключения будильника даже при ярком свете дня и бодром состоянии духа. И такую несвойственную инженеру Мухину ловкость в обращении с телефоном можно было объяснить вот чем.

Звонок будильника означал, что: во-первых, наступило шесть часов утра, а во-вторых, ровно через час инженеру Мухину предстоит в поликлинике сдавать кровь из пальца. Инженер Мухин всё это знал и потому лежал неподвижно. Знал он также, что еще минут десять жена (которая тоже наверняка проснулась от звонка) не будет толкать его в спину и выгонять из постели. Всякий знает, что сладок лишь тот сон, что вот-вот закончится, поэтому инженер Мухин, человек простой, отдался во власть утренней неге и блаженствовал.

Но жена не оправдала надежд инженера Мухина. Спустя всего четыре минуты она пробормотала:

Сеня, вставай.

Инженер Мухин не ответил. В расчете на ее великодушие он затаился и решил нежиться до последнего.

Сеня.
М?
Вставай. Опоздаешь.
Не опоздаю. Тут идти-то пять минут, — ответил инженер Мухин, хотя знал, что идти все десять.
Давай-ка вставай. Второй отгул не дадут.
И не надо, сейчас встану. Кстати, не помнишь, до скольких они принимают?

Не помню.
А я помню. На бумажке было написано: «до 7:10».
Вот и вставай.
Ничего, приду последним.
В этот неподвижной темноте зимнего утра голоса их были такими сонными, звучали так глухо из-за одеял и подушек, что инженеру Мухину начало казаться, что нет на земле большего счастья, чем лежать вот так в этой сонной темноте и переговариваться обо всякой ерунде.

Но приближалось семь утра, и инженер Мухин начал соображать, как бы ему еще выкроить несколько минут. «Одеться пять минут... умыться пять минут... чаю выпить тоже пять минут...». Вдруг он вспомнил, что кровь велели сдавать натощак. «Значит, долой пять минут на чай... Тогда и умываться не нужно... Так, лицо сполоснуть. Хотя там и споласкивать нечего, лицо у меня маленькое...» — думал Мухин. Его инженерный мозг работал в полную силу, проводя расчеты, оптимизируя и беспощадно ужимая ненужные траты времени.

Вычислив, что с того момента, когда он поднимется с постели, до момента, когда он достигнет кабинета лаборанта, ему требуется лишь десять минут времени, инженер Мухин свернулся клубочком и поплотнее завернулся в одеяло, чтобы не выпустить накопленное за ночь тепло наружу. Он вдруг услышал, как сопит жена, и на душе его сделалось совсем спокойно. Инженер Мухин погружался в сон.

«Ладно бы лето...» — думал он в полудреме. — «Но зима же... холодно, темно. Не зря медведи спят зимой...». В голове инженера Мухина лениво перекатывались и мешались разные мысли о природе, часовых поясах и временах года, о крестьянах, которые, подобно медведям, зимой спали, а если и просыпались, то лишь затем, чтобы съесть зимние заготовки и выпить браги...

Вдруг в мозгу инженера Мухина сверкнула мысль.
Надя... Надя! — шепнул он.
Надежда Константиновна встрепенулась:
А...Что... Ты чего еще не встал? Сколько времени?
Не знаю... Надь, не помнишь, сколько я вчера выпил? — Какая разница? Вставай!

Кровь-то натощак надо сдавать, а у меня в крови алкоголя небось... Я последнюю рюмку когда выпил-то?... В первом часу, кажется... Ну да! Ты еще заметила, что до полуночи пьют, а после полуночи спиваются... Точно, в первом часу. Стало быть, шесть часов прошло. Хм, могло и не выветриться...

Мухин, — в голосе жены появились стальные нотки, — живо вставай. Который час?

Вопрос повис в тишине. Сердце инженера Мухина испуганно замерло: он услышал, как жена в темноте нащупывает телефон; краем глаза он увидел яркий, синий свет. Он почувствовал, как она, щурясь, силится разглядеть время, и наконец, сжавшись как можно сильнее и зажмурив глаза, инженер Мухин услышал:

Без десяти семь! Мухин! Живо встал и пошел сдавать кровь!
Не осталось уж... всю выпила...
Мухин, ты хочешь, чтобы тебя с работы поперли? Сколько ты уже с медобследованием тянешь? Что за привычка делать всё в последний момент! Вылезай, свинья! — зудела Надежда Константиновна, пихая его в спину.

Инженер Мухин встал и начал молча одеваться. Он был страшно оскорблен. В темноте шуршала рубашка. Звякнула пряжка ремня. В эту минуту инженер Мухин был потрясен тем, как бездушно его жена наплевала и унизила уют их супружеского ложа. Хлопнула входная дверь.

Через полчаса инженер Мухин вернулся. Не сказав ни слова, он сел на кровать и начал раздеваться.

Ну что, сдал?
Сдал, — холодно ответил инженер Мухин.
Умница ты моя, — проворковала сонная Надежда Константиновна, — иди сюда, обиженный.

Не надо тут, — ответил инженер Мухин и лег к ней спиной.
Жена прижалась к инженеру Мухину и стала согревать его стылую с мороза спину. В то утро им спалось очень хорошо.

На работе инженер Мухин получил нагоняй за то, что не закончил медобследование. На следующей неделе он втайне от жены ходил в поликлинику узнавать, принимает ли лаборант после семи часов утра и по каким дням. В конце концов инженер Мухин прошел медобследование. На службе у него теперь полный порядок.

Флегма

Вчера видел парня с самым спокойным лицом на свете. Он ел картофельное пюре. У него было настолько спокойное лицо... Знаете, очень трудно объяснить, что у него было за лицо. У слова «спокойный» много синонимов, и в погоне за метким описанием принято употреблять словечки вроде «безмятежный», «сдержанный», «безэмоциональный» и
проч
. Однако его лицо было другим. Оно, видите ли, не отражало вообще ни мысли, ни чувства. Эта медуза просто поедала своё десятирублевое пюре. Понимаете, в ту секунду на Земле существовало лишь три вещи: он, пюре и вилка. И он знал, что с этим всем надо делать. Просто сидел, пялился в потолок и ел. У него, знаете, было лицо, как будто он решил все проблемы в этом мире. Исцелил больных, накормил голодных, отпустил грехи, отменил кризис среднего возраста, и последнее, с чем надо покончить тарелка пюре. Я не могу сказать, что ему было безразлично всё вокруг: безразличие тоже чувство, мысль. А это было что-то другое: он был скорее похож на жабу, которая заполучила свою муху и знает, что та от нее никуда не денется. Его спокойствие было законченным, завершенным. Точка.

Я, наверное, зря так отзываюсь об этом малом: он, кажется, хороший, и едва ли кого обидит. Он, кстати, был толстый. На вид второкурсник, уж не знаю, почему, но я так подумал. Наверняка, зашёл перехватить тарелочку-другую картошки и подумать о предстоящей сдачи практикума, на котором впервые увидел лазер или женщину, например. Так или иначе, он был спокоен; так спокоен, что мне, который секунды не может высидеть, не погрузившись в какие-нибудь тягостные размышления, стало тоже очень спокойно. Всего на одну минуту потом он доел, отнёс тарелку и таким же спокойным образом вышел из столовой. А я всё думал. Думал, когда нервно пытался совладать с экспериментальной установкой в лаборатории; думал, когда нервно вёл машину по пути домой; думал, когда нервно засыпал и нервно вертелся с боку на бок. На другой день с удовольствием вспоминал его вопиющее спокойствие, хотя даже не помнил его лицо.

Вообще, если будете в буфете и заметите толстого юношу, который, похоже, решил все свои проблемы и последнее, с чем осталось покончить пюре, то отложите вилку в сторону и уделите этому зрелищу пару минут: оно пойдет вам на пользу, вам, и вашим расшатанным нервишкам.

Кофе перед сном, чтобы не уснуть

В комнате темно. Мы сидим на диване. За её спиной торшер мягко светиться в полумраке. Она пришла сразу после работы, но выглядит чудесно: красивая кремовая блузка с застегнутым воротом, черная узкая юбка. Она сидит, подобрав ноги. Мы говорим. Точнее, говорит она, а я слушаю. Одной рукой она облокотилась на спинку дивана и запускает ладонь в свои длинные, густые каштановые волосы, в другой руке качается бокал с вином. Она рассказывает что-то о своей работе. Тут я зевнул.

Тебе скучно? — спросила она.
Нет.
А почему зеваешь?
Не выспался, — я потер глаз.
Ты все время не выспался, — она нахмурилась. — Чем ты занимаешься ночью? — Сплю. — Я задумался и кивнул. — Да, ночами я чаще всего сплю.

Я сижу на темной стороне дивана и борюсь с зевотой. Эта девушка приходит не так часто, чтобы я мог дать себе волю: растянуться на диване, положив ноги ей на колени, зевать во весь рот и чесаться. Я, впрочем, мог бы зевнуть, как следует, как зевал, бывало, мой папаша: раскатисто, долго, как пароходный гудок, и потянуться долго и сладко, хрустя костями и суставами, а после обмякнуть, как куль с мукой, но Бог свидетель я сдерживался, как мог.

Впрочем, если уж напала зевота беги рот зашивать. Я чувствую, как внутри меня рождается новый зевок. Я пытаюсь сдержаться, но она замечает, как у меня кривится рот.
Прекрати зевать!
Хорошо. Извини, — я глупо улыбаюсь, и глаза слезятся.
Несколько секунд она раздраженно молчит, а затем продолжает:
Ну так вот. Марина мне говорит: отнеси бумаги Корчагину. Помнишь Корчагина? Лысый, с пузом? Ты ему еще тогда руку протянул, а он не заметил.
Помню.
Прихожу, значит, к Корчагину. Он спрашивает: Людмила, простите ради бога, но что это? Я думаю: шутит он что ли? — она глотнула из бокала. — Всю неделю нам мóзги парил с этими бумаженциями, а теперь под дурочку косит. Отвечаю: документы, Михаил Николаевич. Вы просили в понедельник. А он мне: подпись где, Людмила? И ресничками хлоп-хлоп! Я спрашиваю: какая подпись? А он снова ресничками хлопает, как барышня. Та подпись, говорит, за которой я вас и посылал. Подпись, малюсенькая подписочка, которая нужна была. Вы же понимаете, Людмилочка, — она передразнивает его манеру говорить, — что бумажечка сама по себе не имеет ценности, ни на граммчик! Ее можно хоп! и выбросить. И тут, представляешь, реально подбрасывает документы, и они разлетаются по всему кабинету. И чувствую, что сейчас взбесится: голос уже елейный-елейный, как мед...
Как мёдик, ты хотела сказать.
Ну да. Голос, значит, елейный уже, а складка-то на подбородке вся трясется от злости. И он всё продолжает: ценность, Людмилочка, имеет только подпись живого человечка. Вот эта подпись, говорит, мне и нужна была. А без подписи этой бумажкой можно подтереться. — Она цокнула языком и закатила глаза. — Ну, а потом как обычно.
А что обычно?
Подобрал бумажку с пола и начал ей подтираться. Буквально. Трет у себя под хвостом, а сам смотрит на меня выпученными глазами и орет: «Вот так вот, Людмила, подтереться можно! Вот так вот! Вы не стесняйтесь, берите тоже! Подотремся вместе!». Ну и разорался он, фу. Слюнями всю меня забрызгал.
Она оттянула блузку и посмотрела на нее. Я тоже посмотрел. Слюны не было, но была большая, красивая грудь.
Вот это да! — Я присвистнул. — Ничего себе!
Ох, как не люблю, когда он паясничать начинает! Тоже мне находка подтираться на людях. Он и твоим заявлением об уходе, помнишь, тоже подтирался?

Не помню.
Неважно, — она улыбнулась. — Ой, извини.
В сумочке зазвонил телефон. Я махнул рукой, мол, ничего страшного, и снова зевнул. Она сделала страшное лицо и шлепнула меня по ноге. Тем временем в трубке женский голосок тараторил так быстро, что казалось, будто там идет фильм на быстрой перемотке. Я шепотом спросил:
Кофе?
Она кивнула, и я ушел на кухню.

После разговоров в гостиной тишина здесь казалась очень глубокой. Я поставил чайник, и кухня заполнилась сухим шелестом. Яркий свет резал глаза. За окном, словно черный занавес, была темень, и в стекле застыло мое отражение. Я смотрел на себя. В голове было пусто. Ничего не хотелось. Я снова зевнул.

Зевать надо с полной отдачей, думал я, доставая из стенного шкафчика чашки. Внутри одна их них была в коричневых эмалевых разводах, вторая же была сравнительно чистой. Вокруг сахарницы были рассыпаны песчинки сахара. Кофе оставалось на дне. Я залез в верхний шкафчик и достал две маленькие чашки для эспрессо, которыми сам никогда не пользовался. Теперь кофе хватало, да и выглядело по-благородному.

Помню, на дне рождении у чьей-то мамы я так зевнул, что свело челюсть, и во время тоста за здоровье именинницы я глядел в потолок и массировал под подбородком. Все подумали, что я плачу, и весь вечер обращались со мной жалостливо.

Я подумал, что будет здорово принести сливки. Я заглянул в холодильник. Там было как в морге, очень ярко и пусто. На дверце стояло молоко. Я проверил срок годности: истек два месяца назад. Я понюхал. Пахло молоком. Я задумался, а потом швырнул пакет в мусорное ведро, которое громыхнуло в ответ. Выбрасывать было наслаждением. Я проверил ящики и обнаружил: два идеально черных банана, сыр (твердый как дерево) и прокисшие сосиски (все в белой слизи, как на глазах ослепшей собаки). Раз, два, три холодильник пуст, лишь бутылка вина блестит под лампой, да масленка, которую я побоялся открыть.

Когда я вошел в комнату с подносом, она всё еще говорила по телефону. Она сидела с прямой спиной, подобрав ноги, и юбка натянулась и слегка задралась. Я увидел чулки. Я поставил поднос и сел позади нее. Запах духов, тонкий, ненавязчивый и приятный. Я положил голову ей на плечо. В трубке всё та же трескотня. Не убирая головы, я поцеловал ее в шею. Потом еще раз. Потом в плечо. Рукой я гладил ее талию и бедро.
Ладно, я перезвоню. — сказала она и положила трубку.

Когда она ушла, я пил на кухне остывший кофе. Я с удивлением отметил, что зевота прошла. От нее не осталось и следа.

Стрелочник

Стрелочник Егор сегодня опоздал на работу. Тому было много причин. Во-первых, вчера он пообещал себе лечь не позже полуночи, но нечаянно выпил водки и лег в два часа ночи.

Во-вторых, он обнаружил, что его пес по утрам хочет гулять. Обычно его выгуливала сестра, но та уехала гостить к тетке, и Егор в раздражении таскал пса по всем окрестным кустам, пока тот, трусливо озираясь, не присел по малой нужде.

В-третьих, Егор не смог поехать на машине, потому как Москва сегодня утром стояла особенно крепко. Из родного Подольска было не так много дорог в столицу, и все они были удручающе бордового цвета в «Яндекс. Пробках».

Толкаясь в электричке и в метро, Егор кривил губы от злости и спрашивал: «Куда они все прутся? Зачем их так много? Рожают, небось, для материнского капитала, а потом вагоны с рельсов сходят».

Когда Егор вышел из метро, на улице было очень холодно. Егор решил, что идти пешком в такой мороз грешно, и стал дожидаться троллейбуса. К тому же, у него был проездной. Но в то утро всё было против Егора. Троллейбусы не шли и не шли. Егор дожидался двадцать минут, а затем, злой как собака, пошел пешком, а мимо него один за другим проносились троллейбусы.

Подходя к дверям, Егор затопал ногами, чтоб отряхнуть снег. Его сотрудник Свиристелов курил, облокотившись на поручень крыльца.

— Ты че, сегодня без машины?

— Угу. Пробки — ебись оно, бля, я ебал.

— Ну так Путин сегодня в Кремле речь какую-то толкал. Все шишки ехали. Вот и стояли.

Егор вытаращился на Свиристелова.

— А-а… Путин… Вот Путин ехай — а мы стой! Козлы, бля, ебаные, слуги, блядь, народа. Его время, что ли, важнее моего, блядь? Ахуели совсем. Пидары, блядь.